ИЗ ИСТОРИИ САМИЗДАТА НА АРХАНГЕЛЬСКОМ СЕВЕРЕ

Cover photo: Alexander Soljenitsyn’s open letter to the Congress of Soviet writers. Samizdat copy typed on Solovki in January 1970. Author’s archive

 

Marina Tsvetaeva’s poetry book “Posle Rossii” (“After Russia”) under the false-cover from Plato’s “Selected Dialogues”.  Samizdat copy typed on Solovki in January 1970. Author’s archive

 

Dmitry Kozlov’s residency in Tromsø (December 17-22, 2016) was connected with Tanya Busse’s and Joar Nango’s ongoing project Nomadic Library. During his stay in Tromsø Kozlov met with Busse and Nango, with whom  shared his extensive knowledge about Samizdat – self-published and self-distributed literature which has a long history in Russia. Kozlov’s text commissioned by AiR Barents will be included in Tanya Busse’s and Joar Nango’s project.

You can read the English version of the text here
FROM THE HISTORY OF THE SAMIZDAT IN THE ARKHANGELSK NORTH

 

Text by Dmitry Kozlov

ИЗ ИСТОРИИ САМИЗДАТА НА АРХАНГЕЛЬСКОМ СЕВЕРЕ

В шестидесятые годы в Советском Союзе был популярен такой анекдот. Старушка приходит к и просит машинистке ее перепечатать на машинке «Войну и мир» Толстого. Та в недоумении:

– Зачем Вам копия?! Вы можете купить еще одну книжку в любом магазине. И это будет дешевле, чем перепечатывать четыре толстых тома.

– Я не для себя. Для внука. Он ничего кроме самиздата не читает. Пусть хоть так с классикой познакомится.

Конечно, от фольклора не стоит требовать точности архивного документа. Никто не перепечатывал под копирку классические русские романы XIX века. Но в целом, анекдот прав: к 1970-м в СССР сложилась система распространения информации, альтернативная официальным прессе и книгоизданию.

Самиздатским способом (с помощью пишущих машинок, фотоаппаратов и копировальных устройств) размножались книги и статьи, которые по разным причинам не печатал Госиздат – государственные издательства. Если представить себе универсальную библиотеку самиздата, на ее полках оказались бы не только тексты, критикующие советский режим. Авангардная поэзия соседствовала бы там с религиозными трактатами, а политические статьи – с переводами зарубежной фантастики и эротической литературы.

Далеко не все эти книги были запрещены советской цензурой. Многие легально изданные тексты уходили в самиздат, поскольку неповоротливая машина советского книгоиздания не слишком старалась поспевать за читательским спросом. С другой стороны, к концу советской эпохи сформировалось целое поколение авторов, обращавшихся к читателям без посредничества государственных редакций, издательств и книжных магазинов. Такой подход заметно сужал аудиторию, но значительно расширял творческую свободу автора.

История самиздата – это история не столько борьбы за соблюдение прав и свобод, сколько их непосредственной реализации. Если государство декларирует свободу слова, оно не должно указывать мне, что читать, о чем писать, и где печататься. Другое дело – что на декларациях все, в лучшем случае, и заканчивалось. В худшем, за изготовление и распространение самиздата можно было схлопотать выговор, вылететь с работы или учебы, а за политические тексты – получить реальный срок. Именно этот привкус опасности, во многом, обеспечивал культовый статус самиздата.

Летом 1971 года Секретариат ЦК КПСС принял постановление «О мерах по противодействию нелегальному распространению антисоветских и других политически вредных материалов». Партийное начальство, с одной стороны, было встревожено тем, что все больше граждан участвует в «размножении и распространении антисоветских и других политически вредных печатных и рукописных материалов», а с другой, пыталось успокоить само себя, утверждая, что распространение самиздата дело рук отдельных несознательных граждан, попавших под влияние зарубежных антисоветских организаций.

Вскоре после ознакомления региональных органов власти с постановлением, антисамиздатские директивы начали приниматься на местах. Они не только призывали усилить бдительность и принять меры против любителей неподцензурной литературы, но и называли имена самиздатчиков. Вот, фрагмент документа, принятого архангельским обкомом КПСС:

Распространение подобных материалов отмечается среди некоторых научных и творческих работников, а также учащейся молодежи. Такая литература находилась у бывших журналистов Чебанюка, Суфтина, а также Мельницкой, Аушевой, Аушева, бывшего научного сотрудника Архангельского краеведческого музея Осиповича, бывшего студента второго курса Архангельского педагогического института Попова и других студентов этого института.

Установлено, что для размножения этих материалов использовалась копировальная машина «Эра» Архангельского центра научно-технической информации, печатные машинки школы на Соловецких островах, приморского народного суда, редакции газеты «Северный комсомолец», а также машинки, находящиеся в личном пользовании. Антисоветскую и другую политически вредную литературу пытаются завозить в нашу область иностранные моряки, а также отдельные советские туристы и моряки загранплавания[1].

Умеющий читать специфический язык партийных документов обратит внимание, что адресат архангельского постановления – не только подчиненные обкому организации, но и высшее партийное начальство. Областной комитет рапортует: «Да, проблема ясна, но поводов для серьезного беспокойства нет: все виновные уже наказаны». Волна обысков, профилактических бесед в КГБ и увольнений прокатилась по Архангельску за год до этого.

 

В редакции комсомольской газеты и вокруг нее

Может показаться странным, что одним из рассадников самиздата была молодежная газета «Северный комсомолец» – официальный орган комсомольской организации. Но ветераны архангельской журналистики вспоминают, что рубеж 1960–1970-х был для газеты временем наибольшей свободы. В провинциальной газете оказалось возможным публиковать то, о чем и не мечтали столичные коллеги. На страницах «Комсомольца» порой удавалось напечатать произведения авторов, репрессированных в сталинское время, и молодых поэтов нон-конформистов. Журналисты соревновались в остроумии, протаскивая в заголовки статей цитаты из запрещенных авторов.

Одними из самых ярких сотрудников редакции были супруги Юрий Чебанюк и Лидия  Мельницкая. Они не только писали блестящие статьи, но и продвигали в печать острые материалы, привезенные от друзей-диссидентов из Москвы, Ленинграда и Киева. В круг чтения журналисткой семьи и гостей их дома входили романы Александра Солженицына и стихи молодых диссидентов Натальи Горбаневской и Юрия Галанскова, эмигрантские политические издания и правозащитный бюллетень «Хроника текущих событий» – главный самиздатский журнал советских диссидентов.

Архангельская журналистская среда была привычна к самиздату. Даже про редактора газеты, Валерия Аушева говорили, что в сейфе в его кабинете лежит «Белая книга по делу Синявского и Даниэля» – опубликованный в самиздате и переизданный на Западе сборник материалов, посвященных политическому процессу над двумя писателями. Видимо, осторожность и позволила Аушеву сохранить свой пост (перед его фамилией в постановлении нет эпитета «бывший») в 1970 году, когда сотрудников редакции начали вызывать на «беседы» в КГБ, а у некоторых журналистов в домах прошли обыски.

Вспоминает Лидия Мельницкая:

Искали всюду: даже в мусорной корзинке, в ванной комнате, в туалете. А [двухмесячный сын] Лёнька спит в коляске. Я спрашиваю:

– И у Лёньки будете искать?

– У Лёньки – не будем. <…>

Юру они не дождались. Обыск длился долго. Я им даже говорю:

Может быть, вы супу поедите? У меня кастрюля горохового супа наварена.

Они деликатно отказались.

В ходе обыска ничего крамольного обнаружить не удалось: наиболее опасные тексты предпочитали не оставлять у себя надолго. Но ни это, ни видимая деликатность не помешала сотрудникам КГБ принять жесткие меры в отношении журналистов «Северного комсомольца». Чебанюк был уволен из газеты и вплоть до Перестройки почти не печатался в прессе, а его коллега Борис Суфтин был осужден на два года за распространение порнографии (у него были изъяты перефотографированные журналы Playboy). Собственно, «дело Суфтина» и стало формальным поводом к обысками. По факту, следователей интересовали романы Александра Солженицына и политические журналы, издававшиеся русскими эмигрантскими организациями.

Этой версии придерживается и Александр Осипович, в то время – сотрудник Соловецкого музея-заповедника: «Я, возвращаясь из Москвы, привез с собой номер “Граней”[2] и дал почитать его Чебанюку. Он, наивный человек, стал показывать этот номер в редакции “Северного комсомольца”. А там был такой Суфтин, и он развлекался видом голых девочек. Против него начали копать и стали копать во всей редакции. И тут они вышли на Чебанюка. <…> В общем, это было дело об антисоветской литературе и порнографии».

Поиски правды на Соловецких островах

У Осиповича были основания укорять приятеля-журналиста в наивности – в свое время Александра едва не арестовали по политическому обвинению. В середине 1960-х в Ленинградском университете возникла подпольная антисоветская организация «Всероссийский социал-христианский союз освобождения народа». Когда подпольщиков раскрыли, к суду по обвинению, в том числе, в измене родине было привлечено 17 студентов и преподавателей. На этом репрессии не закончились. Из университета были исключены еще несколько десятков «кандидатов в члены организации» – тех, с кем заговорщики делились своими планами. Среди них были Александр Осипович и его однокурсник Евгений Абрамов. Поэтому вполне понятно его нежелание делиться опасными идеями и книгами с не слишком близкими людьми.

После исключения из университета Осипович и Абрамов оказались на Соловках. Лагерь особого назначения, которого им было бы не миновать в сталинское время, был закрыт еще в 1939 году, а с 1967 на беломорских островах действовал музей-заповедник. Новое учреждение нуждалось в сотрудниках, но ехать на Север и жить в плохо отапливаемых помещениях бывшего монастыря-лагеря были готовы немногие. Поэтому двух недоучившихся студентов с радостью приняли на работу.

Помимо сбора и реставрации экспонатов, поиска в архивах документов о Соловецком монастыре молодые музейщики по своей воле начали заниматься запрещенной темой – историей Соловецкого лагеря. Как только Соловки открыли для туристов, на острова стали приезжать те, кто в 1920–1930-х уже был там в качестве заключенных. Осипович, Абрамов и некоторые другие сотрудники музея, рискуя проблемами с начальством и КГБ, записывали воспоминания бывших узников, разыскивали в экспедициях материальные свидетельства о лагерном времени, упоминали на экскурсиях о недавнем прошлом Соловков. Одна из первых сотрудниц музея, Антонина Сошина вспоминала, что на экскурсиях Осиповича можно было услышать такой диалог:

– Скажите, а почему на колокольне установлена звезда?

– Это следы лагеря.

– Какого-такого лагеря?

– Ну не пионерского же![3]

Soviet star on the belfry of Solovki monastery, 1970s

Если дети и бывали на Соловках в 1920-х, то явно не на оздоровительных каникулах. Самых любознательных туристов (если их вопросы не были связаны со службой в органах) можно было сводить в продуктовый магазин, до сих пор располагающийся в бараке, где жили заключенные-подростки.

Зимой, когда экскурсий не было (с октября по май на Соловки можно добраться только самолетом), разговоры о лагере продолжались в переделанных из лагерных камер квартирах музейщиков. Там же обсуждали текущую политику и прочитанные книги, среди которых, конечно, был и самиздат. В январе 1970 года внештатный экскурсовод музея Наталья Лапина вместе с подругой, учительницей соловецкой школы Людмилой Садовской решили перепечатать для себя и друзей несколько политических эссе и пару редких поэтических сборников:

[Людмила] приносила машинку после работы из своей школы. Все это [было отпечатано] на школьной машинке, на такой маленькой. Если бы что-то нашли и стали бы сверять, конечно бы смотрели на шрифты музейной машинки. Кто бы догадался, что это – школьная машинка?

Как видно из партийного постановления – догадались. Летом на Соловки из Архангельска прилетели следователи КГБ. Следствие по «делу об антисоветской литературе и порнографии» набирало обороты. Поскольку Чебанюк некоторое время работал на Соловках экскурсоводом, обыски продолжились у его коллег. На Соловках были отпечатаны открытые письма Михаила Булгакова, Александра Солженицына и Эрнста Генри, книги стихов не печатавшихся в СССР поэтов Серебряного века. Хотя эти документы и критиковали правительство за ограничение свободы слова, а судьбы перепечатанных поэтов обличали советскую власть даже более откровенно (Николай Гумилев расстрелян в 1921, Осип Мандельштам погиб в лагере в 1938, Марина Цветаева эмигрировала из СССР, а вернувшись на родину, повесилась от нищеты и невостребованности в 1941) – никто из сотрудников музея не был арестован. Однако Осиповича и Абрамова уволили. Припомнили и близость к подпольной организации, и излишний интерес к истории лагеря.

Год спустя, когда из Москвы прислали тревожное постановление, архангельским властям было чем отчитаться: очаги инакомыслия в молодежной газете и популярном музее были потушены. Однако ни уничтожить интерес к самиздату, ни разорвать дружеские связи не удалось. Осипович и Чебанюк, лишенные возможности работать по призванию, перебивались случайными заработками: дворниками, рабочими на стройке. Но именно их квартиры оставались своеобразными библиотеками самиздата и клубами, где можно было свободно говорить о прошлом и настоящем советского государства, не вступая при этом в открытое противоборство с ним.

Пользуясь терминологией антрополога Алексея Юрчака, можно назвать эти квартиры, соловецкие кельи-камеры и кабинеты редакции комсомольской газеты «пространствами вненаходимости». Человек, оказывавшийся в них, «находясь внутри системы и функционируя как ее часть, …одновременно находился за ее пределами, в ином месте»[4]. Дистанцирование равно от показной лояльности режиму и от его критики, однако, не означало бегства на безопасные позиции. Как видно, даже невинные инициативы могли привлечь внимание контролирующих органов. Границы между запрещенным и разрешенным поведением, между приватным и публичным в советском обществе были чрезвычайно подвижны и неоднократно переустанавливались. Но происходило это не только усилиями властей, но и благодаря твердости взглядов, смелости и находчивости граждан. И самиздат, помимо своей основной функции – независимого распространения информации и литературных произведений – стал одним из инструментов этой переустановки.

[1] ОДСПИ ГААО. Ф. 296. Оп. 4. Д. 286. Л. 150

[2] Литературно-политический журнал «Народного трудового союза» – политической организации русской эмиграции, занимавшей наиболее последовательную антисоветскую позицию.

[3] Советская звезда вместо православного креста была установлена над соловецкой колокольней в 1920-х и демонтирована в 1984.

[4] Юрчак А. Это было навсегда, пока не кончилось. Последнее советское поколение. М., 2014. С. 257.